Философская антропология, философия культуры - Философские науки - Сортировка материалов по секциям - Конференции - Академия наук
Приветствую Вас, Гость! Регистрация RSS

Академия наук

Пятница, 09.12.2016
Главная » Статьи » Сортировка материалов по секциям » Философские науки

Философская антропология, философия культуры
Тупики культурной идентичности и стратегии их преодоления
 
Автор: Бойчук Сергей Сергеевич, к. филос. н., Луганский государственный университет внутренних дел им. Э.А. Дидоренко
 
Постмодерн, развернутый как глобальный санитарно-гигиенический проект оздоровления и очищения дряхлеющего организма современности, завершился традиционным результатом цивилизаторско-медицинских миссий по спасению погруженных в египетскую тьму континентов: урон от лечения превосходил последствия эпидемий. Столь благоприятная в западном урбанистическом пейзаже прививка множественности эпистемных миров стала губительной в условиях бескрайнего ландшафта символических прерий и саван. Проникновение постмодернистского вируса в организм постсоветского интеллектуала привело не к выработке иммунитета против самодовольной ограниченности всезнания, а вызвало полное разложение защитных критических сил. Закономерный итог данного распада – антропологическая катастрофа и своеобразный эволюционный срыв, что породил интеллектуальные Бразилии, где, как все хорошо помнят, много-много оснащенных уже не перьями, а клавиатурами диких обезьян.
В наибольшей степени эта ситуация распада структур мышления проявила себя в обсуждении судьбоносного вопроса культурной идентичности, вознесенного девятым валом истории на гребень актуальности и востребованности. Оказавшись в роли философского камня всеобщего преткновения, поиски собственного лица и легитимной исторической традиции обернулись претенциозными разговорами в рамках поэтики общих мест. Ведущим фактором, обесценивающим практики и стратегии обретения себя в мире, является чрезмерный интерес эпохи. Повышенное любопытство к определенной теме со стороны времени не только спасает ее от забытья в обсуждениях высоколобыми специалистами, но и обрекает на исчезновение в мутном потоке штампов журналистского сознания, оперирующего однообразными цитатами и упрощенными гносеологическими способами приручения материала.
Возникший в контексте антропологических поисков архе символического бытия культуры и личности, с одной стороны, и усложненный психоаналитической концепцией отождествления себя с «чужими» внешними нормами, с другой, концепт идентичности как индивидуальной самости данной в перспективе надличностных структур, которые должны быть приняты или отвергнуты, со временем оказался перенесенным на большие коллективы. Неминуемым следствием столь дерзкого полета мысли выступает головокружение и растерянность от изменившейся высоты над уровнем моря, что еще больше усложняет теоретико-методологический статус самого понятия и ставить под фундаментальное сомнение его эпистемологическую ценность.
Ключевая особенность большинства интеллектуальных процессов на бескрайней евразийской равнине заключается в преобразовании любого заимствованного на Западе научного дискурсивного концепта в идеологию или разговор о предельных основаниях сущего. С точки зрения современного западного исследователя культурологические дискуссии, вопросы идентичности и поиски особого цивилизационного пути являются всего лишь стремлением обрести новое безоговорочное квазинаучное учение о самобытности, призванное стать заменой марксистского канона. Несмотря на то, что первая эмоциональная реакция заставляет гневно отвергнуть подобные обвинения, более спокойное и вдумчивое прочтение открывает сущностные перспективы и расставляет важные акценты. Дело в том, что постсоветское и постмарксистское пространство переживает своеобразное несварение от многочисленных и разноплановых текстов, нещадно цитируемых вне зависимости от жанра и характера самих произведений. При этом, загадочным образом игнорируется рациональный дискурс идентичности последних десятилетий, и это приводит только к мистификации смыслового пространства обсуждения.
Главная угроза иррационализации термина «культурная идентичность», искусственно превращаемого в сакральный центр новой мобилизационной идеологии, состоит в пробуждении примитивного натурализма, все теоретические основания которого сводятся к необоснованному предположению: «идентичность есть, она не может не существовать». Старое вино «крови и почвы» бродит в новых мехах, призрак естественной данности вновь терзает пространство создаваемых и воссоздаваемых смысловых значений. Такая вера в абсолютную необходимость культурной идентичности игнорирует ее сущностно рефлективный характер, отбрасывает за ненадобностью всю метафизическую традицию философского осмысления этой темы, редуцируя полифонию и изысканность контрапункта к формально-логичной тавтологии а=а. В то же время, культурная идентичность, как и личностная, в отличие от формальной является проблемой, требующей постоянного решения и воссоздания распадающегося единства на основе акта рефлексии.
Ведущим фактором, определяющим и формирующим пространство дискурса украинской идентичности, выступает конфликт между «природой» и «культурой» в наиболее общем философском смысле понятий в духе «фюсиса» и «номоса» софистов. В современной ситуации «природа» – это окруженная волшебным ореолом естественная реальность языка, обычаев и прочей музейной повседневности, «культура» – рационально организованная пайдея-воспитание гражданственности и политической лояльности. Парадокс ситуации заключается в том, что истинная онтология идентичности исключительно соотносится с дискурсивным пространством второго элемента дихотомии. Стремление же организовать смыслы и структуры самоописания согласно моделям и знакам мистики «природы» обрекает на блуждание противоречиями романтических мечтаний фольклорных увлечений ХІХ столетия.
Ярким историческим примером конфликта данных стратегий формирования идентичности выступает жизненный путь двух ключевых фигур отечественной духовной истории: Владимира Антоновича и Вячеслава Липинского. Если первый отказался от собственной польской «природы» и попытался ее преобразовать на местный «малороссийский» лад, погрузившись в этнографический быт, то второй, демонстративно сохраняя шляхетскую и католическую «природу», конструирует украинскую «культуру» в терминах державного логоса и установления традиции.
Так же серьезное влияние в современном разорванном мире оказывает постколониальный синдром определения и мышления собственной самости в чужих категориях, унаследованных от империи. При этом основным выражением данного менталитета вторичности выступает не духовная зависимость от большого нарратива метрополии, а игра со знаками по внешним правилам: смысловые топосы культурной традиции сохраняются, происходит лишь замена негативных оценок на позитивные.
Таким образом, соблазны архаического натурализма и лабиринтная логика локального восточно-европейского негритюда в сочетании с традиционными комплексами «Просвиты» провоцируют болезненный шок, усложняющий или делающий невозможным процесс коммуникации, посвященной главным вопросам.
Вместе с тем, нет ни малейших оснований видеть в переживаемом кризисе идентичности уникальное историческое событие, ведь ХХ век был свидетелем крушения нескольких крупных идей, поставивших под сомнение структуры и ценности идентичности многих культурных ойкумен.
Прежде всего, Франция, страна, чье имя означало величие, потеряла на протяжении жизни двух поколений все, в том числе и честь, не столько по причине конфликта с немецким «бронированным кулаком», а сколько благодаря неуютному англосаксонскому покровительству. Неумелые попытки осуществить новый вариант обретения себя в превосходстве посредством лидерства в Евросоюзе не соответствуют наполеоновским амбициям: Брюссель  – не Аустерлиц, и солнце над ним не светит с той же силой… Даже величие и спокойствие британского духа, всегда респектабельно выглядящие на континентальном фоне, были поколеблены отказом от «бремени белого человека», империи и цивилизаторской миссии, финальным аккордом драмы «крупнейшего агентства добра» оказалась филологическая псевдоморфоза английского языка в диалект американского. Несмотря на то, что имперская идентичность все-таки оставалась на периферии островной системы ценностей, стресс был колоссальным, а осознание себя провинцией мира для владычицы морей не прошло без болезненных вех Суэца и Фольклендов. О трансформации германской культурной идентичности в ушедшем столетии особо говорить не приходится: претензии на существование в качестве единственно возможной истинной Европы завершились присутствием в окружении молодых и бедных «малых наций» в роли равного среди равных или, в лучшем случае, primus inter pares.
Даже столь поверхностной обзор смысловых коллапсов ушедшего столетия заставляет отказаться от иррациональности магических мантр, обращенных к духам забытых предков, и признать во всей ясности и очевидности, что кризисы идентичности, проекты глобальных переоценок ценностей присутствуют в горизонте истории в качестве факта, а не трагедии. Отбрасывание одних моделей и принятие иных выступает константой культурных традиций, необходимо изобретаемых изо дня в день и верифицируемых общенациональным плебисцитом; структуры преодолеваются, а общность вырабатывает новые языки самоописания и стратегии самопознания.
Причина столь несравнимо более мягкого и комфортного прохождения столпами Западной цивилизации критических точек идентификации состоит в том, что в современных символических джунглях идентичность выступает маркером, определяющим принадлежность к некой общности, своеобразным пригласительным билетом в тот или иной клуб. Некогда, в европейском средневековье, таким дресс-кодом стало христианство, гарантировавшее окрестившимся варварским князьям почет, уважение и место на карте цивилизованного мира. Однако реформационная переоценка ценностей сняла аксиологическую вертикаль и поставила интересы выше ценностей, что в удобный момент и позволило французскому королю немыслимый кульбит внешней политики и обретение союзника в лице Оттоманской Порты. Приведенный эпизод – одна из многочисленных иллюстраций, свидетельствующая: вопросы идентичности – это вопросы не бытия культурной общности перед лицом последних смыслов, это маячки, позволяющие ориентироваться на месте, или удобный и соответствующим условиям костюм, время от времени который стоит менять. Такое  видение культурной идентичности, предполагающее преимущественно прагматическую интерпретационную модель приспособления к символическим географиям, может и должно влиться в поиски сокрытой онтологии народного духа, привнеся рациональный элемент в естественный натурализм и эмоционально окрашенный трагизм отечественных надрывных рассуждений и поисков.
Категория: Философские науки | Добавил: Administrator (10.12.2013)
Просмотров: 554 | Рейтинг: 5.0/2
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]